Люди

Индийская роскошь сегодня — это уже не столько дворцы, драгоценности и демонстративное изобилие, сколько редкое мастерство, преемственность традиций, приватность и время, которого становится всё меньше. Накануне 11-го фестиваля «День Индии», который состоится с 20 по 23 августа в Гостином Дворе и объединит более 20 тематических зон, мы поговорили с его основателем и президентом Индийского культурно-национального центра «СИТА» Сэмми Маноджем Котвани о том, почему настоящая роскошь начинается за пределами потребления.

Конечно, мы не могли не обсудить легендарное дворцовое наследие махараджей, пять поколений ювелирного мастерства, королевской кухне, секреты подлинной Аюрведы, индийский текстиль и путешествия без надоевших туристических клише — и о том, чему Россия научила его самого в искусстве элегантности.

– Индия часто ассоциируется с наследием махараджей — дворцами, драгоценностями и пышными празднествами. Насколько жива эта имперская эстетика роскоши в современной Индии сегодня и в каком виде она сохраняется?

– Эпоха махараджей как политических правителей ушла в прошлое, но созданная ими эстетика очень даже жива. Изменился лишь её язык. Исторически королевская роскошь в Индии никогда не была просто демонстрацией богатства. Двор махараджи поддерживал архитекторов, миниатюристов, ткачей, вышивальщиц, ювелиров, музыкантов, поваров и ремесленников. Дворец был целой творческой экосистемой. Красота ковра, ручной парчи или украшения была неразрывно связана с мастерством ремесленника и часто с поколениями знаний, стоящих за этим мастером.

Вы всё ещё видите эту философию сегодня. Она сохраняется в дворцах-отелях, высокой моде, ювелирном искусстве, свадьбах и интерьерном дизайне, но также и в возрождённом интересе к ручному труду. Такие дома, как Sabyasachi, прекрасно это поняли: привлекательность заключается не просто в величии, а в умении сделать историю современной.

Я также считаю, что современное индийское определение королевской роскоши стало более тихим. Искушённому клиенту, возможно, больше не нужно, чтобы при входе во дворец навытяжку стояли пятьдесят человек. Он может хотеть чего-то гораздо более редкого: уединения, исключительного мастерства, индивидуального обслуживания и доступа к тому, что другие не могут легко испытать.

Вот эта эволюция, на мой взгляд, самая интересная. Старый махараджа, возможно, демонстрировал роскошь через изобилие. Современный ценитель часто демонстрирует её через разборчивость. 

«Королевская Индия не исчезла. Она переместилась с трона в ремесло, гостеприимство и искусство детали».

– Живя так долго между индийской и русской культурами, как за это время изменилось ваше личное определение роскоши и образа жизни после переезда в Москву? Какие русские традиции вы переняли, а какие индийские привычки сохранили?

– Россия изменила моё понимание элегантности. Индия научила меня цвету, гостеприимству, церемониальности и эмоциональной щедрости. Москва научила меня дисциплине, структуре и сдержанности. Русский стиль, особенно в лучших своих проявлениях, может быть очень сдержанным. Красивое пальто, безупречного кроя; стол, сервированный формально, но не театрально; тщательно подобранные цветы; дом, в котором тепло, даже когда на улице минус двадцать. В отношении к внешнему виду есть некая серьёзность, которую я начал глубоко уважать.

Как портной, я заметил это сразу. Климат меняет философию одежды. В Индии ткань может струиться. В Москве одежда должна защищать вас, сохранять форму и при этом выглядеть элегантной. Я начал ценить архитектуру верхней одежды, важность хорошего пальто, силу более тёмных палитр и то, как русские люди используют текстуры.

Но в одном фундаментальном смысле я остался очень индийцем: в гостеприимстве. В Индии, когда кто-то входит в ваш дом, вы не спрашиваете сразу, как долго он останется. Сначала вы предлагаете чай, еду, комфорт. Гостеприимство — это инстинкт. Я пронёс это через всю свою жизнь в России.
Возможно, сегодня мой личный образ жизни — это сочетание обеих культур: русская дисциплина вокруг индийского сердца.

И я обнаружил, что русские и индийцы на самом деле ближе, чем иногда думают. Обе культуры серьёзно относятся к дружбе. Обе понимают ценность семьи. Обе ценят долгий стол, хорошую беседу и идею о том, что гость никогда не должен чувствовать себя транзакцией.

«Россия научила меня сдержанности. Индия научила меня щедрости. Моё представление о роскоши теперь живёт где-то между ними».

– Индийская кухня включает блюда, которые когда-то готовились исключительно для королевских дворов. Могут ли посетители ожидать, что на фестивале они познакомятся с этим премиальным, «дворцовым» уровнем гастрономии, а не только с уличной едой?

– Уличная еда — важная часть Индии, и я бы никогда не стал её недооценивать. Идеальный чаат может рассказать об Индии не меньше, чем банкет во дворце.
Но у индийской гастрономии есть и другая сторона, которую многие международные посетители почти не открыли для себя: кухня королевских дворов.

Кухни Великих Моголов, навабов Ауда, королевские дома Раджастана и Хайдарабада разработали чрезвычайно сложные кулинарные традиции. Подумайте о долгом томлении кьормы, изысканных кебабах, бирьяни, прослоенных шафраном, сухофруктами и ароматными специями, или о рецептах, где повар может часами балансировать всего лишь несколько ингредиентов.

Разница — в тонкости. Люди иногда ошибочно понимают индийскую кухню как просто «острую». Королевская индийская кухня может быть необычайно изысканной. Цель специй — не перебить вкус, а создать глубину, аромат и развитие вкуса.

На «Дне Индии» мы хотим, чтобы посетители поняли широту индийской гастрономии, а не только её самый известный образ уличной еды. Фестиваль, естественно, должен обслуживать очень большую аудиторию, поэтому он не может превратиться в эксклюзивную дворцовую столовую. Но я бы хотел, чтобы премиальная гастрономия и кулинарные мастер-классы всё больше становились частью нашей программы.

Моя более долгосрочная мечта — провести в Москве отдельный королевский индийский ужин, возможно, всего на пятьдесят или сто гостей, где каждое блюдо рассказывало бы историю конкретного двора или региона. Потому что еда, правильно поданная, может стать культурной дипломатией без единой речи.

«Индийская кухня — это не только про остроту и специи. На высшем уровне она про аромат, терпение и баланс».

– Аюрведа стала глобальным явлением в сфере роскошного велнеса. Где вы проводите грань между подлинной аюрведической традицией и упрощённой коммерческой версией, предлагаемой богатым туристам?

– Грань очень проста: Аюрведа начинается с человека, а не с меню спа-салона. Традиционная Аюрведа — это система здоровья и образа жизни, имеющая свою собственную диагностическую философию, диетические принципы, терапевтические методы и понимание конституции человека. Она никогда не задумывалась как двухчасовое развлечение класса «люкс» между завтраком и походом по магазинам.

В красивом спа-салоне нет ничего плохого. Комфорт может быть частью исцеления. Но проблемы начинаются, когда Аюрведа становится всего лишь брендингом — немного сандала, медная чаша, масло и слово «детокс». Настоящая практика требует времени и индивидуальной оценки. То, что подходит одному человеку, может не подойти другому. Философия основана на балансе, режиме, питании, сне, движении и долгосрочных привычках, а не просто на массаже.

По иронии судьбы, я считаю, что настоящая Аюрведа становится всё более роскошной именно потому, что современная жизнь сделала её ключевые ингредиенты дефицитными. Время — дефицит. Тишина — дефицит. Полноценный сон — дефицит. Еда без взгляда в телефон становится роскошью.

Так что, возможно, лучший аюрведический ретрит — это не обязательно тот, в котором больше всего мрамора или самая высокая цена. Это тот, где знающим практикам позволяют работать честно, а не устраивать велнес-театр для туристов.

«Самая дорогая Аюрведа не всегда самая подлинная. Настоящая Аюрведа начинается с диагностики, дисциплины и времени».

– Если бы путешественник, ищущий «настоящую» Индию, а не туристические ловушки, спросил вас, куда ему поехать за подлинной роскошью, куда бы вы его отправили?

– Я бы сначала посоветовал ему замедлиться. Самая большая ошибка, которую совершают люди в Индии, — пытаться увидеть слишком много. Дели, Агра, Джайпур, Удайпур, Варанаси, Мумбаи — и всё за десять дней. Это туризм, а не открытие. Для тех, кто интересуется королевской Индией, я бы, безусловно, посоветовал провести время в Раджастане.

Джайпур особенно интересен тем, что связь между королевским двором, текстилем, ювелирным искусством и современным дизайном там всё ещё очевидна. Я бы также рекомендовал исследовать Удайпур и более тихие дворцовые владения по всему Раджастану, где гостеприимство до сих пор глубоко связано с местом и историей.

Но лично я бы не останавливался на знаменитых отелях. Я бы организовал время для встреч с ремесленниками. Сходите в ювелирную мастерскую в Джайпуре и посмотрите, как художник по эмали работает над минакари. Проведите время с мастером по набойке, а не просто покупайте готовую ткань. Посидите с семьёй ткачей и поймите, почему одно сотканное изделие требует недель или месяцев.

Если важны природа и уединение, выбирайте места, где роскошью являются пейзаж, тишина и контролируемый доступ, а не зрелищность. Вот что я имею в виду под «настоящей» роскошью. Не «Сколько звёзд у моего отеля?», а «Что я могу здесь испытать такого, что нельзя просто заказать по каталогу?»

«Настоящее роскошное путешествие начинается, когда вы перестаёте коллекционировать места и начинаете коллекционировать встречи».

– Индийские драгоценные камни веками ценились европейскими королевскими семьями. Обладает ли Индия сегодня таким уровнем ювелирного мастерства или особой техникой, которая недоступна западным домам?

– Я бы осторожно отнёсся к утверждению, что западные дома технически не способны воспроизвести что-либо. Современные дома люкса могут нанять выдающихся мастеров где угодно в мире. Реальное различие заключается в преемственности.

В Индии, особенно в таких центрах, как Джайпур, некоторые техники до сих пор существуют в рамках экосистем специализированных мастеров. Одна семья может работать с эмалью, другая — с огранкой камней, третья — с резьбой, четвёртая — с полировкой. Это не просто отдельные техники; они образуют цепочку знаний.

Кундан — хороший пример. Минакари — другой. Существует также необычайная индийская традиция резьбы по драгоценным камням, работы с неогранёнными или плоскогранными алмазами, сочетания драгоценных камней с эмалью на поверхностях, которые западный ювелир, возможно, традиционно оставил бы невидимыми.

Исторически именно поэтому индийские украшения могли быть впечатляющими с обеих сторон. Вы можете посмотреть на лицевую сторону и увидеть бриллианты и изумруды, а затем перевернуть изделие и обнаружить изысканную эмаль. К внутренней поверхности относились почти с таким же уважением, как и к внешней.
Эта философия вызывает у меня огромное восхищение как у портного. Внутренняя сторона пиджака тоже важна, даже если её никто не видит. Настоящее мастерство часто определяется тем, чем мастер пренебрегает.

Современные индийские ювелирные дома всё чаще переводят эти традиции на язык, понятный международным клиентам, но самым ценным активом по-прежнему остаётся не сам драгоценный камень. Это человеческая цепочка знаний, стоящая за ним.

«Драгоценный камень может быть отправлен в любую точку мира. Переместить пять поколений знаний в руках одной семьи ремесленников гораздо сложнее».

– Вы наблюдали за эволюцией «Дня Индии» на протяжении его 11-летней истории. Есть ли формат, который вы всегда мечтали создать — что-то более камерное и эксклюзивное для взыскательной публики?

– Безусловно. «День Индии» вырос в фестиваль для сотен тысяч людей, и я горжусь этим. Культурная дипломатия должна быть доступной. Ребёнок, который приходит с родителями и впервые открывает для себя индийский танец, для меня так же важен, как дипломат или бизнес-лидер. Но у масштаба есть свои ограничения.

Есть определённые истории, которые невозможно должным образом рассказать тысячам людей одновременно. Тонкий текстиль, ювелирное искусство, кухня, парфюмерия, классическая музыка — всё это требует интимности. Я часто представлял себе создание чего-то вроде «Индийского салона» параллельно с основным фестивалем.

Возможно, один вечер для шестидесяти или восьмидесяти гостей. Никакой огромной сцены. Никакой громкой программы. Вы входите в красивую комнату и сталкиваетесь с шестью или семью впечатлениями: мастер-ювелир, объясняющий кундан; эксперт по текстилю, показывающий редкую ткань из Бенареса; шеф-повар, подающий блюдо, вдохновлённое королевской кухней; ситар, звучащий без усиления; возможно, портной, демонстрирующий, как индийский текстиль может быть преобразован через европейский индивидуальный пошив.

У каждого предмета была бы своя история. У каждого гостя было бы время задать вопросы. Для меня это представляло бы другую Индию — более медленную, более интимную и, возможно, более интеллектуально роскошную. Массовый фестиваль создаёт привязанность к Индии. Такой салон мог бы воспитывать знатоков.

«Один формат открывает Индию для всех. Другой позволяет нескольким людям проникнуть гораздо глубже».

– На личном и философском уровне, что для вас означает роскошь? Существует ли индийское понятие, которое точнее западного слова «люкс» описывает то, к чему действительно стоит стремиться?

– Когда я был моложе, я, вероятно, понимал роскошь в общепринятом смысле: красивые костюмы, тонкие ткани, машины, отели, часы, возможно, возможность купить что-то редкое. Возраст меняет определение.

Сегодня роскошь — это время. Это возможность посидеть с любимым человеком, не проверяя телефон. Это крепкое здоровье. Это спокойный сон. Это свобода говорить «нет». Это носить прекрасно сшитый пиджак двадцать лет вместо того, чтобы покупать десять одноразовых.

Есть индийское слово, о котором я думаю в этом контексте: «сантоша» — удовлетворённость. Это не означает отсутствия амбиций. Это означает понимание того, когда достаточно. Это невероятно сложно в современной потребительской культуре, потому что вся система постоянно говорит нам, что следующий объект завершит нас.

Индийская философия неоднократно возвращается к различению между обладанием и привязанностью. Вы можете владеть красивыми вещами. В самой красоте или богатстве нет ничего плохого. Вопрос в том, владеете ли вы объектом или объект начинает владеть вами. Существует также идея «ананды» — более глубокого чувства радости или блаженства. Мне это кажется гораздо более интересным, чем роскошь как чистое потребление.

Возможно, высшая форма роскоши такова: вы по-прежнему цените шёлк ручной работы, безупречно сшитый костюм, отличную еду или великолепный дворец, но ваше счастье больше не зависит от обладания ими. Это очень сложный уровень свободы. И, возможно, именно поэтому это самая редкая роскошь из всех.

«Роскошь — это иметь прекрасные вещи, не становясь зависимым от них, и иметь достаточно времени, чтобы ценить то, что действительно важно».

Иллюстрации: архивы пресс-служб